"Я люблю того, кто не бережет для себя ни капли духа...". Ф. Ницше
Одним субботним утром я сидела на кухне в пустой квартире, и размышляла о том, как много во мне всякой гадости.
Гадость виновато и в то же время обижено сидела на полу в углу кухни и периодически на меня поглядывала.
Я старалась же на Гадость не смотреть вовсе.

Я вообще не любила свою Гадость и усердно старалась делать вид, что её нет.
Правда, хотела я её замечать или нет, от этого она существовать не переставала.

Периодически её присутствие так сильно меня напрягало, что игнорировать это ощущение было вовсе невозможно.
Тогда я делала вид, будто это - чужая Гадость. Или действительно начинала замечать чужую Гадость.
Мне настолько было невыносимо тяжело, больно, что я начинала истощаться в своих стенаниях, заламывании рук и сокрушениях о чужих Гадостях.
Свою Гадость я не трогала. Я упорно делала вид, что её нет.

В это утро я один за другим писала привычные посты о чужих гадостях... Но я больше не хотела их публиковать.
Я тратила по часу на их создание, а после бессильно удаляла. В конце концов, устав и истощив себя я приняла то, что с чужими гадостями ничего сделать нельзя.
На самом деле я истощила себя вовсе не ввиду пары-тройки постов о чужих гадостях.
Я истощила себя годами своей жизни, которыми пыталась выкрыть и исправить чужие Гадости.

К счастью, в этой жизни есть вещи нам не подвластные для того, чтобы обрести власть над тем, чем мы действительно можем управлять.

Я начала поглядывать на свою слабость, и отметила её некоторое отличие от других, ранее игнорируемых мной частей моей личности.
Она не сопротивлялась мне. Она была несчастна, но она ничего с этим не делала.
Все эти годы она просто молча позволяла мне заниматься чужими Гадостями, и даже не пыталась что-то в моей жизни саботировать.
Она ничего не делала, чтобы достать меня. Она бесила меня просто своим присутствием. Она просто была и есть.

Я начала внимательно разглядывать её. Она была абсолютно расслабленная и принимающая, хоть и грустна.
В какие-то моменты, мне казалось, ей плевать, но я ощущала, что дело в другом.

Я попросила её подняться и снять этот вонючий, грязный порванный балахон.
Гадость устало подняла на меня глаза и ничего не сделала.

Тогда я подошла к ней и помогла ей подняться. Она мне это позволила. Раздражение внутри меня начало бесследно таять.
Почему-то внезапно аккуратно и заботливо я начала помогать ей снять балахон, очень бережно. Меня даже не отвратил сам вонючий и липкий балахон.
Под балахоном оказалась хрупкая и тонкая фигура, в легком платьице, чистом и опрятном.
Я начала вспоминать, как когда-то давно я сама швырнула ей этот балахон и велела никогда не снимать.

Я пригласила присесть Гадость на стул, хотя Гадостью мне её было уже сложно называть.
Она выглядела вовсе не как Гадость, а как хрупкая, нежная и легкая девушка. Она вела себя очень тихо, скромно и кротко.
Внезапно все мои действия и жесты показались мне очень резкими и грубыми, очень жесткими и небрежными. И я начала обходиться с ней намного мягче.
Я налила ей чая. Мне захотелось выбрать для неё самую красивую чашку у меня дома.

Я некоторое время смотрела на неё, а потом не выдержала и спросила:
- Кто ты? - этот вопрос уже просто вырвался у меня изнутри, потому что я так и не понимала, что это за часть сидит передо мной.
Но в ответ она только молчала.

Допив чай, она нежно подняла на меня глаза и почти прошептала "Спасибо".

Я уже вообще не понимала, что происходит. Где та Гадость, которая меня так бесила все годы?
Что это такое? На это существо невозможно не грымнуть, ни обсыпать обвинениями, ни выдвинуть претензий, ни отругать.
По отношению к ней невозможно сделать ничего из того, что я ранее делала по отношению к чужим гадостям.
И то, что я часто получала по отношению к себе от других людей.
Я была совершенно сбита с толку и начала теряться. Гадость не сопротивлялась, ничего не доказывала, была полна принятия и излучала мягкость и добро.

Я уперла взгляд в свою чашку и помешивала в ней чай ложкой, в недоумении, что делать дальше?

- Тебе стоит чуть больше отдыхать и расслабляться. - тихим, но положительным тоном аккуратно заговорила Гадость.
Подняв на неё глаза, я увидела мягкую и легкую улыбку на её лице. Очень ненавязчивую.

- Я совсем тебя не знаю. Я не понимаю, с кем сейчас разговариваю. Кто ты такая? - уже практически не надеясь на ответ снова спросила я.

Гадость как-то воздушно и легко поднялась со стула, мягенько потянулась и направилась в комнату, где стоит кровать.
Перед тем, как скрыться за поворотом коридора, она повернулась ко мне и спокойно произнесла, будто говорила что-то совершенно естественное, с чувством полного принятия того, кто она есть: "Слабость"...

Я ещё минут пять переваривала эту информацию.
Когда я заглянула в комнату, в которой скрылась моя Слабость, обнаружила её сладко и спокойно дремлющей на кровати. Во сне она счастливо улыбалась.

Я подумала о том, что многих людей я ранила за их Слабость.
Что многим людям я кидала в лицо, как мокрое полотенце, факт наличия их слабости в чем-либо.
С какой ненавистью и отвращением я говорила о чужой Слабости, как свысока, как надменно.
Внезапно я поняла, как им было больно в этот момент.
Больно от того, что на каждом этапе в чем-то мы - слабые. И когда за слабость нас бьют - это больно.
Возможно, это - одни из методов того, как можно сделать человека сильнее. Так делали сильной меня в моей семье.
Но я знаю, как это больно и тяжело.
Я знаю, что тот грязный и вонючий балахон стал прикрытием моего стыда за мою слабость только после того, как в чем-то я стала сильной.
До этого момента, он прикрывал мою Слабость, чтобы её не побили.